Дворовые пацаны, мы дружили истово, люто и яростно. Полутона в нашей палитре не держались. Мы знали белое, мы знали черное, мы знали кто чего стоит, мы знали - что почём.
В тот влажный осенний вечер впятером сидели во дворе дотемна. Острые крыши домов рвали на клочья набухшее, мечущееся вымя неба. Солнце, бледное наше северное солнце, запуталось скоро в них и задохлось. Скука выгнала нас из теплых квартир, вымела из-за сытных столов и - сейчас - настигала. Возвращаться в унылые кельи не хотелось.
Веня достал коробок и показал простой фокус: чиркнул спичкой, сунул в рот и достал уже потухшей, тянущей тонкий дымок. Я тоже достал коробок и повторил фокус, но с двумя спичками¹.
Веня вынул три спички, чиркнул, сунул. Я - четыре. Он пять, я шесть. Он семь, я восемь. Так мы дошли до одиннадцати. Веня резко зажег плотный пучок, но в последний момент отдернул руку ото рта: испугался. Он уронил слипшиеся спички, качнул головой и досадливо сплюнул. Длинная его слюна затрепетала, свистя и изгибаясь.

Пацанва² гоготала. Я выиграл³.

Я посчитал оставшиеся спички, кладя в ряд на скамью: семнадцать. Пацаны отговаривали, шутя и подзуживая.
Взмокшие от пота спички выскальзывали из щепоти - надо решаться. Надо решаться и перестать гадать и бояться. И я решился. С десяток спичек вспыхнуло сразу, остальные огненно взрывались уже внутри. Я сразу ощутил, как по правой стороне горла расползается, вскипая, ожог.
Следующую неделю во дворе говорили обо мне в степенях исключительно превосходных.

Так я познал счастье, простое мальчишеское счастье.

______________________________________________________________
¹ Девочкам не понять: глупости. Но мы уже читали про Муция Сцеволу. Мы читали про спартанского мальчика и лису. Я смотрел на Веню и думал, думал громко и явственно:
- Давай. Давай-давай. Ну же. Ведь это так просто: ты и я. Только ты и только я. Один на один. Правила просты - покажи, что ты можешь.
Мы уже догадывались: дальше так не будет. Не будет этой простоты, ясности, черно-белости. Живой пример - дядя Толя - стоял перед нашими глазами. Однажды дядя Толя перечислил свои профессии и нам, четверым, едва хватило пальцев на них всех. Еще дядя Толя умел делать множество вещей, от которых сердце мальчика заходится, воспаленное. Дядя Толя обычным перочинным ножичком вырезал деревянные кораблики - простоватые, но изящные, гладкие и обтекаемые, как пуля. Еще он умел делать петарды-ракетки, что, взмывая с шипением, оставляли за собой широкий цветной хвост. А еще дядя Толя знал всё, что могло нас интересовать: чем отличается шпага от рапиры, как в одиночку убить медведя, кто придумал танк.
Но все это не помогло дяде Толе. Как и для всех простых рабочих людей, для него в середине 90-ых настали тяжелые времена. Зарплату тянули четвертый месяц, начальники разводили руками и избегали встреч. Дядя Толя затосковал и запил. Запил крепко, начисто отказавшись от еды, да и не оставалось на нее денег. Он поднимался к себе, на второй этаж, и тихо пил. Толина соседка, Люда, давнишняя "разведенка", заводская уборщица, приходила домой на час раньше. Дома ее ждали двое детей; они не научились еще, не захотели еще научиться не требовать от матери невозможного, и голодный, злой блеск их глаз освещал мертвую комнату. Но безошибочным, бабьим своим чутьем Люда все поняла; и дядя Толя шел домой, бережно неся бутылку под пальто, как раненый несет в себе пулю, как несут оторванную руку: доктор пришьет; а на площадке его ждала она, с тарелкой в руках. На тарелке остывал бледный шлепок картофельного пюре, с краю лежала худая, скучная котлета.
- Толя, - говорила Люда.
- Люда, - отвечал Толя. - Я чайку, нормально.
Он не брал еды, проскальзывал мимо, стараясь не скрипеть ступенями. Люда терла лицо фартуком и уходила. И дядя Толя все-таки умрет на пятой неделе водочной диеты. Но это - потом, потом; а пока - живой еще пример стоял перед нами, и множество его отражений танцевало, вилось, гнулось в наших немигающих, восторженных глазах.

² Пройдет время, лет десять, центробежные силы раскидают нас щедро и широко. С Веней мы встретимся в десятом классе, в школе не родной ни мне, ни ему, и сядем за одну парту. На большой перемене будем бегать на рынок, перекусить. В ларьке продавали пирожки, и мы дружно предпочтем жареные, с картошкой. В один из дней у Вени не оказалось денег, я угостил - купил по пирожку. На следующий день Веня угостил в ответ меня, двумя пирожками. Остро пахнуло матчем-реваншем, и обозначила себя колея новой борьбы. На следующий день я купил по три пирожка. Мы соревновались в щедрости, и мы преуспели. Мы дошли до восьми пирожков за раз на брата, на двадцать минут перемены, и я помню, как сдался.
…Сидели на лавочке в ближнем дворе, пакеты на коленях, бутылка лимонада у ног. Двигали челюстями, не шевеля языком: очень важно было съесть побольше, не насытившись, не разобрав. Я принялся пропихивать в себя пятый пирожок и понял: не идет, нет во мне больше места, и нет такой силы, не придумано такой еще, чтобы я смог.
- Послушай, - просипел я сбитым, сжатым голосом, - Я сдаюсь, не могу больше, тошнит.
Мы бросили пухлые ошметки диким собакам и заспешили на урок.
Прозрачный пресный жир на наших пальцах и губах скоро высох.

³ Но и ничья - тоже будет. Дворовая наша компания⁸ к тому времени станет мифом, сказом, былью-небылью. Веня крутился недалече своего отца, тот работал в собственной макетной мастерской, делал модели подводных лодок и кораблей. Веня пытался наладить сбыт. С этим он и пришел ко мне и предложил поставить одну модель на продажу в антикварной лавке моего отца. Я скептично кривил лицо и мычал, Веня аргументировал.
- Ну что тебе стоит? - спросил Веня.
Мне не стоило ничего, и мы поставили. И как-то быстро она продалась, и я получил на руки свою долю. Долю я пересчитал на немытые бутылки⁷ и получил в итоге цифру стыдную и кричащую, кричащую на весь мир о моей никчемности. Я решил не мыть больше бутылок, а заняться продажей моделей. И мне повезло, многое сложилось удачно, и я перепродал их уже с полсотни, когда мне позвонили из крупной проектной организации. Разговор был короткий: не телефонное, и меня доставили, довели, усадили и плеснули кофе.
Организация хотела заказать несколько макетов мобильного цеха. Я неаккуратно сиял и пел размывчатые песни. Мне дали пачку чертежей на изучение, вывести стоимость, и пожали руку.
Я выпал на улицу: зимний выходной день, мне весело и жарко, и кругом такие приятные, добрые люди. Я несся по проспекту и думал.
- Будь я проклят, если я не добьюсь успеха, - думал я.
- Пусть меня приподнимет и ударит об землю, если я не открою свою макетную мастерскую, - думал я.
Веня посмотрел чертежи и сказал сумму, и сумма затмила солнце. Я передал, и там согласились. Но: сроки, сроки. Месяц из отпущенных трех прошел в уточнениях и пустых разговорах, Веня тянул с окончательным решением. А однажды…
- Понимаешь, - сказал он.
И я - все понял. Слушать не хотелось: бездумно смотрел сквозь блики очковых линз в пробоины его зрачков. Сквозь свои минус три⁴ и его плюс четыре: может, мы видим мир по-разному?
Я достал коробок и сжег спички по одной. Их было семнадцать, не могло быть не семнадцать. Квиты?
Уставший за день ветер несмело трогал наши лица; по нарядной, шелковой скатерти неба заскользила вниз звезда.
Я проводил ее взглядом, тускнея и горбясь, - звезду моего коммерческого успеха.

⁴ 6 апреля 1992-го года умер Айзек Азимов. В тот же самый момент врач-хирург Дубовиченко ввел тончайшую иглу шприца в мой правый глаз.
Все началось с кабинета охраны зрения детской поликлиники. Меня осмотрели, поясняя длинно и непонятно. Тогда же выяснился и мой дальтонизм: на цветной аппликации я верно показал красные и зеленые части с поправкой "наоборот".
- У тебя есть все, - сказала мама, когда мы вышли. - У тебя есть все, кроме косоглазия.
В детской больнице нужных операций против прогрессирующей близорукости не проводили. Так я оказался во взрослой. Мне исполнилось десять лет, и я был взрослый человек. В операционный блок я пришел сам и встал в тупик коридора⁵, напротив прозрачных дверей операционной. В те минуты тело мое как никогда состояло из частей. Части тряслись самозабвенно и убежденно. В животе вращалась воронка черной дыры.
Двери распахнулись и меня поманили пальцем. Я сделал усилие, кренясь, и пошел, ежешажно падая, но успевая выкинуть вперед ногу. Дошел и лег на стол. Многоглазая лампа светила на удивление неярко, желто. Меня стали накрывать тканью, слоями, пока не накрыли полностью, кроме правого глаза. Глаз вращался и выражал. Подошла медсестра и начала лить на него капли. Я хотел сказать, что капли - капают, но промолчал. Жидкости, сменяясь, обильно текли по виску, щеке, заполняя весь мир, и наверх, и вниз, и вбок, и к носу, а далее по дрожащей губе, скатываясь в рот: горькие, сладкие, кислые, безвкусные.
Анестезия подействовала, глаз обленился, одеревенел. Сладко хрустнуло тонкое стекло ампулы. Навис хирург со шприцем в белой руке. Он ткнул меня пальцем в ключицу и сказал:
- Делаю укол. Смотри сюда и не дергай.
Я представил что будет, если дерну глазом во время укола, и замер. В тишине произошло что-то едва различимое. Хирург отступил. Звякнул в эмалированной ванночке ненужный более шприц.
- Закрой, - сказали мне. Я закрыл.
- Сядь, - сказали мне. Я сел.
Голову перемотали наискось широкой повязкой.
- До палаты дойдешь?
- Дойду, - соврал я, нашаривая ногами зыбкий пол.

⁵ Спустя пятнадцать лет я лихо пробегу по знакомым лестничным пролетам. Но не на шестой этаж, в "глазное", а на третий - в "трамву". Я пройду, шелестя сандалиями, по коридору отделения, застеленному волнами вытертого линолеума, и без стука ступлю за порог палаты номер шесть. Мужская палата, тяжелые пациенты, осязаемый воздух. Три койки направо, три койки налево. Где-то тут лежит мой отец.
Накануне мы договорились, что он заедет ко мне в 9 утра. Для меня 9 утра - это не просто утро, и даже не раннее утро, а скорее еще ночь. Но я встал, умыл холодной водой лицо как совершенно посторонний мне предмет и сел на стул. С  недосыпа глаза слезились. Я сидел, время шло, отец не приезжал. Опоздать для него - случай небывалый. Позвонил на мобильный: выключен. Позвонил домой, трубку взял Игорь⁶.
- Привет! Не знаешь, куда Федорыч пропал?
- В больнице он.
Я сразу позвонил во вторую городскую, ту самую.
- Шанин? Да, поступил утром в реанимацию. Травматологическое отделение, шестая палата.
- А… как он?
- Что вас интересует?
- Состояние. Состояние меня интересует.
- А вы, собственно, кто?
- Сын. Родной сын, - хотелось добавить - "единственный".
- Так… Секунду… Состояние средней тяжести.
- А… диагноз там… прогноз?  Что вообще случилось-то?
- Этого я вам сказать не могу, врачебная тайна. Приемные часы с 17 до 19.
На часах было 11. Я не знал, что предпринять. И тут он позвонил сам.
- Миш, я в больнице, машина сбила на Онежском тракте. Принеси чего-нибудь жидкого покушать, а то у меня зубов почти не осталось.
Он сказал это таким тоном, каким просят о никчемной ерунде в никчемных же обстоятельствах.
…И вот: стою соляным столбом в центре палаты, озираюсь и думаю: какая из этих перебинтованных полумумий - мой отец? Прошло несколько секунд-минут-тысячелетий, пока я не узнал его по наручным часам. Дабы удостовериться, мне пришлось подойти и склониться над ним до неприличия низко, как если бы я пытался услышать едва различимый шепот.  
- Миша, это ты?
- Да, я.
- Возьми стул, сядь тут.
На тумбочке стояла специальная приспособа для жидкой еды - пластиковый стакан с носиком. Я опрокинул в нее две баночки яблочного пюре и вложил в ладонь отца. Он нашел носик перебитыми губами и стал пить, чмокая, как младенец. За пять тысяч километров отсюда точно так чмокает губами малышка Яна. Он недавно стал дедом, мой отец.
А я смотрел как он пьет и повторял про себя: "Кто бы мог подумать, кто бы мог предположить. Кто бы мог подумать. Кто бы. Мог. Предположить."

⁶ Когда-то мы жили вместе, в одной четырехкомнатной квартире: я, отец, студенты Эля и Игорь. Немногим позже студенты уступили место двум лесбиянкам, Тане и Маше. Национальности, социальные группы, роды занятий, половые ориентации - все в квартире смешалось.
Одним утром я вышел на кухню и застал Игоря и Элю за завтраком. Они питали странный пиетет к еде, чуждый мне и неясный: не окончив еще завтрака, они обсуждали будущий обед, за обедом - ужин, за ужином - завтрак.
Накануне я простыл, и мою привычную засаленую тельняшку и широкие штаны матрасной расцветки дополнял грязно-белый шарф. Рассыпая порошок, я стал наливать себе кофе, одновременно пытаясь ладонью примять вихор немыслимой кривизны и стойкости. Я был великолепен в своей ужасности, наивно полагая обратное.
Встал у подоконника, поправил шарф, закурил. Студенты брякали ложками: гречка, котлеты, соленые огурцы. Мы поглядывали друг на друга и посмеивались зло и беспричинно, без слов, как особенно легко получается только с утра.
- Вы съедаете за завтраком столько, сколько я - за два ужина, - сказал я.
- Завтрак - заряд бодрости на весь день, - ответила Эля.
- Вкусно ведь, - добавил Игорь.
Дыхание нового дня зашевелилось во мне, как щенок в мешке. Камертон выдал чистейшую ноту; метроном качнулся, теплая сонная кровь поймала ритм.
- Ай… Вкус! Да что вы знаете о вкусе?.. Возьмем, к примеру, борщ. Вы не знаете, что это такое. Мой дед делает чудный борщ. Вся семья уговаривает его трое суток, заискивает, умоляет, просит: день и ночь, день и ночь, день и ночь, - и он берется. Двадцать три компонента! Загибайте пальцы…
Смакуя детали, я воспарил в кулинарные высоты.
- …корица, ложка яблочного пюре, цедра. Двадцать три! Это алхимия, колдовство, таинство! Класть в него сметану - кощунство… Полдня делается такой борщ. В нем ложке приятно находиться, как мужчине приятно находиться в женщине… Что вы можете понять в этом, гречкоеды?
Я перевел дыхание.
- Или, допустим, струдель. В восемь рук мы делали струдель четыре часа. Мед, орехи, изюм, кунжут… Мы вымотались, как шахтеры. А потом пчелы, пролетая мимо, теряли сознание и падали на скатерть как спелые плоды. Для них, вскормленных нектаром - это слишком сладко, слишком ароматно...
- Ладно, - сказала Эля. - Обед пора делать.
Из холодильника на стол она поставила банку домашней заготовки, набитую склизким жирным мясом. Крупными и ясными буквами на крышке было выведено "козел". Я прочитал надпись и  затрясся, как дурной механизм.
Хохотал, вытирал глаза шарфом, охал и завывал, ронял пепел, и никак не мог успокоиться.
Они не могли понять, чему я смеюсь.
Я тоже не мог.

⁷ В подвале одной из новостроек на краю города парами стояло шесть обычных чугунных ванн. Пластмассовые ящики с бутылками привозили со всего города. В одну ванну влезало по пять ящиков за раз, горячую воду брали из отопительной трубы. Пока отмокало в одной, можно было мыть в другой. Над свежезалитой ванной поднимался душный спиртной пар, из бутылок выбулькивались окурки, огрызки, тараканы, клоки волос... Мыть надо голыми руками, только так пальцы могут понять, смылся ли клей.
Есть приятный момент в том, если ты моешь бутылки: голова свободна. Я решал задачу с математической олимпиады: "Какое время показывают часы, если угол между часовой и минутной стрелкой составляет ровно один градус?". Я не решил ее тогда, на олимпиаде, и, перманентно, фоново, обдумывал уже несколько лет. 8.44? 9.50? 10.56?
Старатель, я всегда намывал ровно до круглой суммы; расчет на месте. Приемщик сидел у входа, вяло шевеля вилкой во вскрытом трупе консервной банки. Живот, выпавший из-под майки, лоснился. Он помечал выработку в тетради и протягивал мне огромную цветную купюру, потертую на сгибах, как скатерть.
Распаренный, я выхожу в зимнюю темень.  Задача устало плещется в голове, как молоко в пакете.
Белый язык тесной дороги тянется вперед. Полчаса пути.
Внеподвальный мир ярок, динамичен, пунктирен.
Мальчишки сыплют из школы, за забор, кидаются на мокрый сугроб.
Внук тычет прутиком мертвую кошку. Дедушка: "Не трогай кошечку, она спит, она устала".
В витрине, на экране ТВ, негр вгрызается в мякоть арбуза. Косточки брызжут по сторонам: черные, юркие, как тараканы.
Пьяная девушка садится на землю, мнет букет. Спутник озадачен.
Трое смотрят в небо: сполохи.
Старуха-мороженщица зевает, показывая неопрятный рот.
Последние метры. Ветер вышибает слезу. Ненужная торопливость.
За спиной - стон-всхлип-щелчок квартирной двери.
Я решаю задачу: 19.38. Список "Вещи, Ради Которых Стоит Жить" лишается позиции - ключевой; и становится слышно: за тонкой стеной, в подъезде, скачет
     по ступеням
         опрокинутая
             кем-то
                 пустая склянка,  
                     дабы  там
- внизу -
                 разбитьс-с-с-с-ссссссссссс…

⁸  Они говорят мне:

- Что ты пишешь всякую ерунду?

Я заглядываю в себя и обнаруживаю предательские девять грамм, девять грамм толерантности.

- А что писать?
- Ты напиши про нас. Вот как мы на зимнюю рыбалку ездили. По дороге еще так набрались…
- Избито.
- Ты не понял. Мы где вышли - там и начали лунки бурить.
- Предсказуемо.
- Или на даче вот, сидим выпиваем на втором этаже, все культурно. Клим говорит: пойду покурю на балкон. Вышел, и все нету и нету, нету и нету. Хозяин вдруг себя по лбу бьет: мы ж, говорит, балкон-то еще не построили…
- Чересчур анекдотично.
- А как обратно в автобусе голыми ехали? Кондукторша подползает: за проезд будьте добры. А я ей: ты что, говорю, не видишь, сука сутулая? я - Фантомас.
- Грубо.
- Потом еще мелочью в нее кидались.
- Надуманный абсурдизм.
- А помнишь, Леха права в день рождения получил? Ночью кататься поехал, утром вернулся с фарой и магнитолой, остальное ремонту не подлежит.
- Банально.
- Или вот Серега по пьяни постоянно в шкаф ссыт. Представляешь? В шкаф одежный. Катастрофа. Ссыт и ссыт. Скажи, Серега?
- Пошло.
- А как мы Ленку втроем?
- Фактонаж, - придумываю я новое слово, - фактонаж маловат.
- Тьфу, твою же мать... Втроем отфактонажили, а ему "маловат"…

Так, в общем, ничего и не написал.