Днем, не в силах сдержаться, спускался в колодец, пустой и гулкий, как больничный коридор. В кружке неба едва различимо светились звезды.

 Он говорил всем:

 - Вы меня не понимаете.

 Они соглашались:

 - Да. Не понимаем.

 И добавляли тихо, в сторону, качая головой:

 - Явно не от мира сего. Блаженный…

 А он шептал, скорее себе, чем им; утверждаясь в этом:

 - И не хотите понять.

 Он поступил в институт. Молодежь там была по большей части серьезная, его раскусили: «безобидный чудик», и успокоились, никто не смеялся.

 Окончил, собрал старый облупленный чемодан из тонкой фанеры и уехал на Север, туда, где ночи длиннее, а дни — короче. Устроился ночным сторожем на склад. Ночью надевал тулуп, выходил, поднимая меховой воротник от ветра, и смотрел, смотрел в холодное небо. Начальство было довольно: идеальный работник — не пьет, не курит, обязателен, тих и молчалив. А что со странностями — так ладно, бывает, чего уж, «есть у каждого свои Бермудские острова».

 Через семь лет он забыл имя матери. Еще через два — свое. Получая жалованье, привычно выводил фамилию: просто набор ничего не значащих букв без смысла.

 Вы скажете: «Страшный человек!». Вовсе нет. Просто он любил звезды.

 Он попробовал рисовать. Естественно — ночное небо, звезды. Всем, кто видел его работы, понравилось. Но он был разочарован: не смог передать то, что хотел. Все работы без сожаления были уничтожены.

 Звезды мигали. Он знал — неоднородность слоев атмосферы; а хотелось верить, что они действительно мигают, мигают только ему.

 Шли годы. Был ли он счастлив? Почти. Не хватало самого малого.

 И когда сверху признали, не могли не признать, весь мир знал уже и погружался в массовую истерию, «Да ребята… Допрыгались. Через неделю — конец света», он ничему не удивился, а даже наоборот, успокоение пришло, осталось только последнее желание.

 Вещи он не собирал — в чем смысл? Взял только деньги на билет и на неделю, прожить, если в этом умирающем мире работает еще такая условность, как «деньги». Ночью стоял в прокуренном тамбуре, смотрел в небо и хмурился — дым мешал ему. И впервые улыбался за много лет.

 За шесть дней в родном городе он успел встретить почти всех своих постаревших знакомых, он уложился ровно — на седьмой день у него не было дел, да и не могло быть.

 Всем задавал он один и тот же вопрос:

 - Теперь вы понимаете? Теперь — вы — понимаете?