Этот парень, он меня сильно напугал. Я совсем забыл, что он лежит там, на третьей, багажной полке. Она как бы считается багажной, эта третья. Но только не в поезде «Архангельск-Котлас». Здесь ездят и на третьих, и в тамбуре; бегают толпой по вагонам от контроля, прячутся под полками и вывешиваясь за окном туалета.
Однажды в тамбуре, стоя почти сутки, ехало несколько таджикских семей, человек двадцать. Пассажира поезда «Архангельск-Котлас» сложно, невероятно сложно чем-то удивить, смутить. Вогнать в краску. Обескуражить. Он – сам, и кого угодно… Правило Номер Один: ничему не удивляйся. Устанешь.

Я сидел у окна. На соседней полке - дед. Очевидно, военный пенсионер. Что-то его выдавало. То ли осанка, то ли выражение лица. У него было три пары очков в трех самодельных футлярах: для чтения, для дали и «просто так». Он часто надевал то одни, то другие; ловкими, паучьими движениями.
На боковых местах ехали две старушки. Наверное, с похорон. В таком возрасте только на похороны ездят.
Я листал журнал. Разглядывал картинки. И думал: не пора ли съесть яблоко? И тут сверху спрыгнул этот парень. Сел на полку напротив, огляделся. У него было такое лицо, словно он спал сто тысяч лет. Медленно, словно с опаской, он повернул голову и посмотрел в окно. За окном монотонно передвигалась бело-зеленая мешанина елок и снега. Увиденное очень его расстроило. Он приоткрыл рот, как ребенок, собирающийся заплакать.
- Что-то не так? – спросил я.
- О-о, да. – сказал он. – Всё не так в этом мире.
Я пожал плечами. Я с утра тоже еще тот философ.
Помолчали. В соседнем купе четыре дембеля громко играли в карты на «шелбаны» и «калабашки».
- А мы где вообще? – спросил он.
- В поезде.
- Вот спасибо. Раскрыл глаза.
- Няндому недавно проехали.
- Понятно… Тебя как звать-то?
- Моше.
- А?..
- Михаил, говорю.
- А-а-а… А меня – Ваня.
Как символично, подумал я. Как символично. И тут же мысленно погрозил себе пальцем.
Он почесал щеку.
- Миш… это… выпить есть чего?
- Не-а.
- Ох, что ж так плохо-то все…
Он посмотрел на деда. Дед невозмутимо жонглировал очками.
- А покурить?
Я дал ему сигарету и он ушел в тамбур. Дед фальшиво-сокрушенно вздохнул и выдал что-то на тему «Вот в наше время…»  Я сделал вид, что согласен.
Спустя пару минут Ваня вернулся.
- Ненавижу выходные. Каждый раз какая-то беда.
- Пить меньше надо, – вставил дед.
- Так вот я как раз и не хотел! Так вышло.
- Ну, как обычно и выходит, - настаивал дед, шаря руками по столу.
- Давайте расскажу, как все было, а вы решите – как обычно или нет.
- Давай, - сказал я.
- Значит… Все началось с того, что я купил новую куртку. Нет. Не так. Все началось с того, что я встретил бывшую одноклассницу. Такие встречи происходят постоянно, стоит мне появиться где-то в дурацком виде.
- Обычное дело, -  кивнул я.
- На оживленной улице с новым унитазом в руках... В вестибюле вендиспансера… Собирающим просыпанную мелочь на грязном полу магазина… Обстоятельства почему-то предпочитают выставить меня в невыигрышном свете заранее, не дав сказать ни слова. Выдать фору вероятному противнику… Ведь успехи бывших однокашников – область очень тонкая. Тонкая, но вместительная: подсознательный страх оказаться неудачливее versus любопытство «как там кто»…
А он не так прост, подумал я. Как там?.. «Красиво излагает, собака». Да.
- Мы стандартно-мило поболтали.  Но все равно – что-то такое - сквозило. Уже потом я понял: куртка. На мне была та самая куртка, что и в школе. А ведь прошло уже 6 лет. Сложно, невероятно сложно верить в слова о своих успехах человеку, до сих пор носящему одежду из прошлой жизни. И я пошел в магазин и купил новую куртку. Почти на всю зарплату. Только пришел домой – друзья звонят. «Зарплату», спрашивают, «получил»? Получил, говорю. «Давай к нам». А я им – про куртку. А они: «так тем более – обмыть надо».  А я эти штуки знаю. Сначала: за обновку. Потом за одну ногу. Потом за вторую, а не то «хромой будешь»…
- Или жена хромая будет, - сказал я.
- Ну да. Там варианты всякие. «Бог любит троицу», потом «Бог не дурак, любит пятак»… А после пятой я уже сам наливаю. В общем, надо было что-то придумать. И дернул меня черт сказать, что меня в командировку посылают, в Котлас. Поезд рано утром, боюсь проспать, все такое. Так все равно не отстали. Мол, мы тебя самолично в поезд посадим, ты что – командировка есть командировка, дело серьезное, филонить тебе не дадим. И вообще, «отвальную» надо выставить. И я пошел. По пути бутылку водки купил. Там, правда такая толпа… Эта бутылка – что слону дробина. Думал, посижу немножко – и домой. Ага. Пришел, а там поляна уже накрыта. Салаты, огурчики, закусочки… Из холодильника пузыри на стол ставят – холодные-холодные…
Он замолчал, вспоминая. Дед от волнения надел сразу две пары очков.
- И вот я тут, - закончил Ваня.  
- Так у тебя и денег с собой нет?
- Не, откуда. Дома оставил, чтоб не пропить.
- А билет?
- Не знаю. Наверное, так проводнице сунули пару сотен. Вон, ходит, улыбается, не может вся от счастья.
- Да она все время улыбается. Гашеная какая-то.
- А-а-а...  Ладно, я посплю тут, наверху. Как остановка будет, разбудишь?
- Ну.
Ваня ловко запрыгнул наверх.
Я продолжил прерванное чтение. Дед оставил, наконец, очки в покое, расстелил постель и лег, накрывшись с головой простыней. Старушки достали какие-то книги и брошюры. По виду – на религиозную тему. Я заготовил пару фраз, на случай, если они начнут ко мне приставать.
Прошло пару часов. На боковых местах старушки с треском очищали вареные яйца. Запахло. Подъезжали к крупной станции. Я встал и растолкал Ваню.
- Это дело надо обкурить, - сказал он.
Мы пошли в тамбур. Я уже знал, что он скажет после первой затяжки.
- Слушай, Миш. Выручишь? Пару сотен. В городе отдам.
- Да у меня у самого в обрез, - сказал я. – Сотню могу дать.
- Давай, придумаю что-нибудь. Телеграмму, что ли, отправить… Спасибо тебе большое, выручил, пиво с меня.
Ну-ну, подумал я. Хоть бы телефон спросил.
- Ладно, я побежал, пока.
Сквозь грязное стекло я видел, как он вышел на перрон и, озираясь, направился к вокзалу. Я затушил сигарету и пошел на свое место. Поезд набирал ход. На столе остывал кофе.

***

На нижней полке, как ни в чем не бывало, сидел Ваня. Снег еще не растаял на ботинках. На столе стояли три литровые бутылки пива.
- А что? – предвосхищая вопросы, сказал он. – Хорошо сидим. А сотни все равно ни на что не хватило бы.
Я покачал головой. Что тут скажешь.
- Но-но-но! Я попрошу. Не надо высоких слов.
- Так я и не сказал еще ничего.
- И не надо. И не надо! Сейчас накатим, и все будет чики-пуки, шарики-фонарики. Дед, посуда есть?
Дед повернулся к стене и не ответил.
- Ла-а-адно… Тоже мне бука. Просто неудобно, из горла-то.
Я достал кружку. Все-таки, за мой счет банкет. Ваня взял со стола пустой стаканчик из-под лапши. Сбегал, помыл. Присел поближе к столу и открыл бутылку. Пена с шипением залила стол, журнал, газеты, очки…
Старушки в углу осуждающе зашептались.
- Тихо там! – сказал им Ваня. – Отвлекаете от таинства.

***

Прошло четыре часа. За окном начинало темнеть. С верхней полки аккуратно спрыгнул Ваня. Уже не столь уверенно, как раньше.
- Выспался? – спросил я.
- А то. Скоро остановка?
- Минут через десять.
- Покурим?
И мы пошли в тамбур. И я опять знал, что он скажет.
Закурили. На его лице отобразилась работа мысли. Шел отбор самых верных, самых нужных сейчас слов.
- Ты… это… извини меня, - сказал он.
- Да ладно, - ответил я. – Бывает.
Помолчали.
- Выручи еще сотенкой, а? Мне больше не у кого попросить. В городе…
- Ладно, - перебил я и достал купюру. – Только давай без фокусов. Ты ведь все дальше и дальше уезжаешь, действительно может на билет не хватить.
- Да, я понял, какие фокусы. Сейчас выйду – пулей на вокзал, билет возьму. А не хватит, так телеграмму дам, чтоб денег выслали. Не пропаду… Давай, брат, удачи.
- Ну, удачи.
Я стоял в тамбуре до отправления. Ваню не было видно, наверное, он пошел в другую сторону. По перрону плавно, словно вальсируя, двигались чьи-то тени…

***

И опять на нижней полке, как ни в чем не бывало, сидел Ваня. На столе стояла бутылка дешевой водки.
- Твою же мать, Ваня…
- Я попрошу! Среди нас дамы. Будешь?
- Нет, спасибо. И денег больше не проси.
- У-у-у… Не пацан.
- Да, не пацан. Рассказать тебе про этимологию слова «пацан»?
- Лучше расскажи, что такое этимология. И где мой стаканчик?

Он выпил всю водку один. Без закуски. Потом забрался наверх и ужасно расшумелся: пел какие-то одному ему известные песни, читал стихи… На шум пришли дембеля и дали Ване такой подзатыльник, что он моментально заснул.

***

Сквозь сон я почувствовал, как остановился поезд. Стало тихо. Но кто-то громко храпел. Где-то далеко плакал ребенок.
И тут он проснулся. И скорее не спрыгнул, а свалился вниз. Начал искать свои ботинки. Хмель еще не вышел из него.

- Пойду погуляю. Надо освежиться…
- Стоянка две минуты, не успеешь.
- Успею. А вернусь – у меня разговор к тебе есть.
- Серьезный, наверное, разговор?
- Очень. Очень серьезный.

И он громко затопал к выходу.

Прошло две минуты. Проводница с грохотом закрыла дверь. Вани не было. Я прислушался: никто не шел по коридору.

Ну что сказать.

Я не стал срывать стоп-кран. Мне это все порядком поднадоело.

***

- Ку-ку.

Что за черт, подумал я и открыл глаза. В проходе, улыбаясь, стояла проводница.

 - Ку-ку, мой мальчик.

Мне захотелось кинуть в нее тапком. Мне такой сон забавный снился. Что-то про армию. Да, будто я в армии. И там полно девчонок. И постоянно идет дождь. Тонкая форма намокает до прозрачности. Все просвечивает… Боже, это так утомляло. Так утомляло.

- Ты меня слышишь?

Я сделал какое-то движение рукой вниз, прежде чем вспомнил, что не ношу тапки в поезде.

- Ну.
- Костылево через пятнадцать минут.
- Ну, я понял уже.

Я сел, нашарил ногами ботинки. Пригладил волосы. С недосыпа покачивало. Хорошо, что мои колебания накладывались на покачивания вагона, и это было не столь заметно. Но ведь можно и в резонанс попасть…
А проводница так и стояла в проходе.

- Чего вам еще надо? – спросил я.
- Смотрю, чтоб ты полотенце не стащил.

Я не нашелся, что ответить. А потом подумал: Костылево не убежит. По крайней мере, подождет. Перрон, заплеванный семечками. Камера хранения на девять ячеек. Столовая со смешными ценами и несмешными блюдами. Подождет.

- А это место до конечной свободно?
- Двести.
- Что – двести?
- Рублей.
- Это что же – рубль километр?

Проводница позой обозначила неуступчивость и бескомпромиссность позиции.

- Ладно, – я достал деньги. – А бонусом – кофе. Идет?
- Шикуешь?
- Графиня, не шипите, – сказал я. – Займитесь служебными обязанностями.

Дождался кофе. «Фирменный» подстканник, сахар в упаковке «с поездом». А вкус у кофе какой-то странный: не то приторный, не то горький. Мать честная, это же символ всего сущего, подумал я. И с наслаждением растянулся на полке.

А ведь есть такой вкус, что не сладкий, не соленый, не кислый и не горький. Совершенный.

Вспомнил: омами. И тут же заснул.

***

Котлас меня ничем не поразил. Я обошел почти весь город и не нашел ничего интересного. А ведь где-то тут Солженицын ел кашу из банного тазика. А будущий министр обороны и президент Израиля – гнилые капустные листки.
Я вернулся на вокзал и остановился у огромной карты. Куда ехать дальше? На запад, возвращаться – как-то нелепо. Я сразу отмел эти пораженческие настроения. На восток – Сыктывкар. И ехать туда сразу не хочется. На юг, по реке, в Великий Устюг? Родина Деда Мороза, деревянная гостиница, домашний творог?..
Остается север. «Юг – и никакого Севера»? Я вам не Буковски.
Я посмотрел на верх карты. Воркута. Что я знаю о Воркуте? Уголь, Довлатов, ГУЛаг. Вполне достаточно для экскурсии.
Шагнул к окошку кассы. Протянул паспорт. Сквозь узкое окошко был виден краешек монитора. В Котласе краешек монитора смотрелся парадоксально.

- До Воркуты, на сегодняшний.
- Только общий.

Однажды я ездил в общем. И зарекся: никогда и ни за что. Там из полок торчали гвозди. И отнюдь не шляпками вверх.

- Ладно, давайте общий…

***

…Всю ночь шел снег. Помятая, не спавшая ночь толпа вышла на перрон и вытянулась в цепочку. Первопроходец, ступая в сугроб, высоко задирал ноги.
Города почти не было видно под снегом. Кто-то из встречающих высказал мнение, что оно и к лучшему. Толпа промолчала. Я оглянулся: у всех – серые лица. Угольная пыль, подумал я, сплошь и рядом – одна угольная пыль.
Дошел до вокзала. Сел в жесткое желтое кресло. Расшнуровал ботинки, вытащил забившиеся куски спрессованного, подтаявшего снега. И только потом огляделся. В зале больше никого не было. Стандартный набор: кассы, камера хранения, пара киосков, телефон…
Порылся в карманах, нашел телефонную карточку. Подошел к телефону и прочитал инструкцию. Да здравствует монополизм в сфере телекоммуникаций: я мог позвонить по этой карте. По двойному тарифу. Но мог. На пару минут должно хватить…

- Пап?
- Ммм?
- Я в Воркуте.
- Угу.

Казалось, он ничуть не удивился.

- Я в Воркуте, говорю.
- Да, я слышу. В Воркуте. Дальше.
- У тебя тут дела есть какие-нибудь?
- Да не тай-то бог, что были.
- Ну там передать тебе что-то от кого-нибудь… А? Наверняка же надо?
- Сейчас прикинем. Я тебе перезвоню.
- Куда?! Я с автомата звоню.
- В общем… Надо зайти к человечку, забрать кое-что.
- Большое?
- Картину. В оригинале сорок на сорок.

Я представил себя с картиной в общем вагоне.

- Пиши адрес.
- Да мне нечем. Ты смс-кой отправь.
- С ума сошел? Я полдня буду набирать.
- Ну диктуй, так запомню, что делать.
- Народная, семнадцать.
- А квартира?
 - Там одна кварира. Дом, в общем.
- Принял… А что на картине-то?
- Пейзаж. Там увидишь. Человека Игорем зовут. Звони, если что.
- Ага.

Я вышел на улицу. Таксисты подпрыгнули на сиденьях, схватились за баранки. Кто-то даже призывно мигнул фарами.
Сел в ближайшее авто, назвал адрес. Таксист движением затылка дал понять, что все понял и доставит в лучшем виде.
Дорога оказалась неблизкой. Или меня возили по кругу. Наконец, мы выехали на какой-то проулок.

- Вот, – сказал таксист и показал на большой сугроб.
– Что это?
- Народная, дом семнадцать.
- А, – сказал я и расплатился. – Минут двадцать подождете, так я еще поеду.

Пришлось повозиться в поисках двери. Постучал. За дверью раздались громкие шаги. Кто-то подошел к двери и отодвинул засов. Потом еще один. Еще. Зазвенел ключами, провернул замок. Потом еще один. Наконец, дверь открылась. Я увидел ничем не примечательно человека, кроме того, что он был в сапогах со шпорами.

- Игорь?
- Да.
- Я насчет картины.
- Да-да-да! Проходите. Обувь не снимайте, тут нечисто.

Хозяин суетился. Шпоры мелодично звякали.

- Проходите. Да, сюда. Осторожно комод. Так-так. Да. Присаживайтесь.

Он достал из-под стола сверток и положил на стол. Развернул слои бумаги, ткани, полиэтилена и бросил на пол. На столе остался лежать небольшой, сантиметров десять на десять, кусок материи.

- Вот, – гордо сказал Игорь.
- Что – вот? – спросил я.
- Картина.
- Картина?
- Картина.
- Вот это?
- Да.
- Это – мне?
- Да.
- Вы уверены?
- Конечно!

Я задумался. Что за ерунда.

- Можно от вас позвонить?
- Да, конечно.

Игорь пододвинул ко мне телефон, стоявший на столе, и деликатно вышел из комнаты. Впрочем, я не мог ручаться, что он не стоит за дверью и подслушивает. Пусть. Я набрал номер.

- Пап?
- Ммм?
- Я на месте. Ты, кажется, говорил, картина сорок на сорок? А тут какой-то кусочек от силы десять на десять.
- Я же сказал: «в оригинале». В оригинале – сорок на сорок.
- А это… что? Подделка?..
- Да нет же, это оригинал и есть.
- Я не понимаю. Давай как-то сначала и попроще.
- Это дорогая старинная картина.
- Так.
- Ее часто крали.
- Так.
- И каждый новый вор вырезал ее из рамы. Поэтому она такая маленькая.
- Да она не маленькая, она крошечная!
- Неважно. Тебе же удобнее.
- В общем-то, да.
- Ну и вот. Звони, если что.

 Только я положил трубку – вошел Игорь.

- Все в порядке?
- Ну да, – ответил я. – Чего не скажешь о картине.
- Запаковывать?

Я кивнул.
Взял сверток, вышел на улицу, сел в такси. Посмотрел на дом.
Игорь стоял в дверях и улыбался. Вот-вот достанет платочек помахать.

- Куда? – спросил таксист.
- В гостиницу.
- Дорогую, дешевую?
- В соответствующую.

  Таксист кивнул.

Он выбрал самую дешевую гостиницу. Стоит признать – выглядел я неважнецки. Между тем, во внутреннем кармане моей куртки лежала пластиковая карта с семизначной суммой.

***

Люди одержимы идеей Денег Из Ниоткуда. Я же сторонник менее идеалистической идеи «Поймай Шанс, Немного Напрягись И Будет Тебе Счастье».

Прошедшим летом я готовился навестить родственников в Украине. Заодно – отдохнуть, развеяться. Пляж, белый песок. Сосновый бор. Хит сезона – шоколадное мороженое в шоколаде… Пять кругов на колесе обозрения. Как в старые-добрые…
Сбережения на отдых я хранил в долларах. Кто-то сказал мне – езжай с рублями, так выгоднее. Я обменял всё на рубли. Приехал. Встал вопрос наличности местных денег. Тех самых, с портретами Мазепы и прочих.
В первом попавшемся украинском «обменнике» поменял российские ландшафты на малороссийские портреты. Захотелось посчитать: не прогадал ли? Мысленно переведя гривны в доллары по местному курсу и доллары в рубли по не местному, я получил положительную разницу в десять процентов. Сотня с тысячи. Тысяча с десяти тысяч. Сто тысяч с миллиона... Я не умею ограничивать или прерывать полет фантазии.
Я шел по улице, ел мороженое. Мозг лихорадочно прикидывал шансы, варианты, продумывал технические нюансы, сложности и моменты...

Два месяца  я мотался на электричке из Украины в Россию и обратно. Шесть рейсов в день. Шестьдесят процентов прибыли – каждый день.
Я был осторожен. Я был чертовски осторожен. Так, словно на карту поставлена жизнь. Впрочем, так оно и было…
Я нанял двоих балбесов с газовыми пистолетами. Они сопровождали меня в пути. Платил им в день по зарплате учителя. Они были счастливы, хоть искренне ничего и не понимали. Деньги сдерживали любопытство.
Я научился есть и спать на ходу. Все что надо – делать на ходу, не снижая скорости.  Аксиома: второго шанса не будет.

Разница постепенно уменьшалась, пока не исчезла совсем. К тому времени я находился на грани нервного и физического истощения. Целиком состоял из страха и сомнений. Где бы ни находился – вставал или садился так, чтобы ко мне нельзя было незаметно подойти сзади.
Я изящно избавился от балбесов, оставив их в зале ожидания.
 
А потом -  спешил домой, как раненый зверь.
Купил четыре места в купе, закрылся и не выходил до самого конца.

Но это все прошло. А деньги – остались.

***

Я стоял в холле, у стойки. Девушка-портье заполняла бумаги, раскрыв мой паспорт. Я осторожно поинтересовался насчет культурного досуга. Например, что-нибудь, связанное с Довлатовым.
- Довлатов? – немного удивленно спросила она.
- Да.
- Сергей Довлатов?
- Ну а какой же еще.
Она посмотрела на календарь, стоявший на стойке.
- Сегодня 17-ое, придется подождать до завтра.
- А какое здесь имеет значение число?
- По нечетным числам он не принимает.
- Кто?!
- Сергей Довлатов.

Я приготовился, зная, что сейчас произойдет. Это называется «поймать сюр».
Время начнет замедляться; станет вязким, текучим… Как на той самой картине, где часы стекают со стола.
Посмотрю на стенные часы – и увижу, как замирает секундная стрелка.
Мельтешенье фотонов. И все медленнее, медленнее… Пока мир не превратится в подрагивающий стоп-кадр.
Я начну открывать рот. На это уйдет двести тысяч лет. Наконец, изо рта, горла, легких, из самых глубин, из самой сути; не переставая оставаться частью меня, частичкой, куском, чем-то живым, родным, понятным, знакомым; истиной, символом истины, символом символа истины; выдвинется, как фарш из мясорубки, неумолимо клонясь вниз, заполняя собой пространство, трубное, пульсирующее:

- О-ооооооо-о-ооооооо…

И бег времени тут же ускорится. На четверть секунды время станет нормальным, привычным. Я успею нервно улыбнуться.
А потом – все быстрее и быстрее. Бешеное стаккато. 
Меня вынесет из этой комнаты. И понесет по миру, как снежинку, подхваченную поземкой. Мимо будут пролетать дома, улицы, люди, улыбки, блестящие глаза, чемоданы, дети, собаки, вывески. Быстрее, быстрее.
Люди, много людей. Рукопожатия, блеск объективов фотокамер. Я на трибуне. Пытаюсь разобрать свои слова, но вся речь сливается в грозное:
- У!
Трескотня аплодисментов.
Шелестенье газет. Град листьев. Еда появляется во рту и исчезает, не успев оставить вкус. Пулеметная очередь мгновенно высыхающего дождя.
Стробоскоп смены дня и ночи. Мне не выдержать этой дикой скачки…

…Блестящие чистые стены, яркий свет, белые силуэты.
Лежу на кровати. На коленях – обычная ученическая тетрадь. Что-то пишу.
Впрочем, понятно, что. Аккуратно вывожу круглые буквы. Становится все труднее и труднее. Карандаш выпадает из пальцев.
Смотрю в окно. Призрачное отражение. Седой старик. Потускневшие глаза. Бесконечная усталость.
Соберись, старая рухлядь! Пара слов! Пара слов – и все!
Но нет сил. Во мне – усталость всего мира.
Я откидываюсь на подушку.
Жду. Я готов. Мне не страшно. Я спокоен.
Никого нет рядом. Но так даже лучше.
Мне не страшно. Я. Спокоен.
Потому что.
Спустя одну секунду.
Спустя одно биение сердца. 
Спустя один выдох.
Все.
Потеряет.
Смысл.

***

Но ничего этого не произошло. За исключением потери смысла.
Я по-прежнему стоял в холле гостиницы.
- Что с вами? Вам нехорошо?
- Нет-нет, все в порядке. Вы, наверное, имеете в виду какого-то другого человека. А я – про писателя.
- Ой, а я – про врача…
- Врача?
- Ну… как. Лечение от алкогольной зависимости, вывод из запоя… Он как раз у нас офис снимает, здесь, на втором этаже.
- Нет, спасибо, мне это не нужно.
- Да, я тоже так подумала. Но, вы знаете, люди и издалека приезжают, вот как вы.

Сергей Довлатов выводит из запоев и лечит алкогольную зависимость. Кто бы мог подумать. Кто это срежиссировал? Скомпенсировал? Кто? Кто – мог? Мог – кто-то? Что-то не так в этом мире. Наперекосяк, криво. Красота – в асимметрии?..

Я поднялся на третий этаж. Осмотрел номер. Голые стены. Провисшая проводка на потолке. Колченогий стул.

И нахлынуло: Костылево, потом полтора часа на машине, деревня, дом у часовенки, бабушка, шаньги, баня по-черному, квас, высокая железная кровать, на которую можно запрыгнуть с разбега…

И – всезаполняющая – ночная - тишина…